Медведь ?22

ХРАНИТЕЛЬ ПУСТОТЫ

Павел ДАВЫДОВ

И показал мне чистую реку воды жизни,. светлую, как кристалл, исходящую от престола Бога и Агнца         Откровение Иоанна Богослова, XXII, 1 Вода запищала в стене глубоко: Должно быть, по трубам бежать нелегко, Всегда в тесноте и всегда в темноте, В такой темноте и в такой тесноте!

Очевидное, как учил нас телефизик Сергей Капица, почти всегда оказывается невероятным. Например, очевидное - талантливый музыкант, невероятное - достиг творческой зрелости. Как ему это удалось и, главное, зачем? Бегал бы себе кибальчишем с деревянной саблей русского рока на радость продюсерам и концертным администраторам или открыл бы сеть блиц-блинных и светил раз в неделю своим лицом на ТВ. А между делом выступал бы в ночных клубах перед полусотней оттягивающихся кроликов. И стал бы крепким профессионалом. В меру известным и в меру любимым.



     Первые упоминания о Гребенщикове и группе 'Аквариум' относятся к 1980 голу, когда в виноградном Тбилиси прошел Всесоюзный фестиваль популярной музыки. К тому времени русский рок уже выбрался из пеленок и резво дрыгал ножками: зимой - на институтских вечерах в Москве и Питере, летом - в Гурзуфе и Планерском. Московские группы 'Високосное лето' и 'Машина времени' были у всех на слуху, а после взаимооплодотворения и скороспелых родов 'Автографа' две последних даже прикоснулись к советскому культурному истеблишменту в лице Софьи Ротару (кино 'Душа') и Олега Янковского (кино 'Шляпа'). Бутлегеры 'Рубиновая атака' и 'Удачное приобретение' с неподражаемым Беловым, не имея перспективы в самой не рок-н-ролльной стране, повесили свои инструменты на гвоздь. И вот тут-то на московских подоконниках появился 'Аквариум'.

     На жюри тбилисского фестиваля 'Аквариум' произвел неотразимое впечатление. В том смысле, что участие 'Аквариума' в фестивале позднее не было отражено нигде. В отличие, например, от становившейся ручной 'Машины времени' и ковбойско-деревенского 'Интеграла', где играл великий в будущем продюсер новой России - Бари Алибасов. Однако пресса и немногочисленные зрители заметили 'Аквариум'. В то время как московские группы дожевывали музыкальную эстетику хиппи, Питер с его коммуналками, сырыми подъездами и провинциальным жлобством совка быстро усвоил эстетику панков, пропустив ее через свои котельные, подвалы и чердаки, облив пивом и попинав вдоль набережных под пронизывающим ветерком с Финского залива.

     До перестройки большинство любителей русского рока знало Бориса Гребенщикова преимущественно по записям 'Аквариума'. Особой популярностью пользовался 'Черный треугольник'. На фоне изрядно надоевшего камерного оптимизма Макаревича и опоздавшего к нужному моменту философского пессимизма Никольского стеб и здоровый цинизм гребенщиковского 'Треугольника' буквально покорил московскую рок-аудиторию. 'Старик Козлодоев' и 'Мочалкин-блюз' настолько пришлись ко времени, что каким-то непостижимым образом были восприняты даже режиссером Соловьевым, вставившим их в свою 'Ассу' - лучший любительский фильм всех времен и народов, настойчиво выдаваемый им за профессиональное кино. Как бы там ни было, а этот фильм завершил объединение продвинутой части нового поколения по некоему таинственному принципу.

      Нащупывание родственных душ вокруг 'Аквариума' началось чуть раньше или позже 'Черного треугольника'. В мозги неискушенного советского рок-слушателя, никогда не знавшего, о чем поют английские и американские любимцы, была задвинута поэтика западного рока (Гребенщиков хорошо знал английский уже тогда). На логическую структуру западных рок-текстов с математической точностью нанизывались советские, а точнее, питерские субкультурные реалии. Вряд ли это делалось неосознанно. Многие музыканты и знатоки английских рок-текстов уже тогда прямо называли исходным материалом песен Гребенщикова тексты Боба Дилана. Да и как бы неумышленное умалчивание чужого авторства песни 'Под небом голубым'* (*Слова этой песни принадлежат Николаю (?) Хвостенко - русскому поэту-авангардисту, живущему в Париже. Правда, в его стихотворении эта строчка звучит несколько иначе: 'Над небом голубым', что существенно меняет смысл всего текста.) тоже выглядит не очень красиво. Во многих случаях неоригинальной была и музыка. Некоторые песни почти в точности воспроизводят саунд и манеру известных рок-групп и исполнителей. Причем диапазон их довольно широк - от того же Боба Дилана до Аманды Лир и 'Дорз'. Тем не менее лишенный острых углов, мягкий рок-н-ролл Гребенщикова - хороший драйв, усложненные композиции, прихотливая инструментовка и балладная, даже вкрадчивая манера пения - позволяют говорить о создании собственного музыкального стиля и даже целого направления, заметно повлиявшего на манеру исполнения многих питерских групп и некоторых поздних московских эпигонов.

      Год 1986-й был годом открытия Гребенщикова широкой публике. В перестроечных изданиях появились статьи мэтров и сантимэтров советской журналистки. Отметились все, кто хотел, начиная от поэта-публициста Андрея Вознесенского (в 'Огоньке') до Евгения Додолева (в 'Смене'), ныне глубоко забытого, а в прошлом любимца читателей 'МК'. В том году о Гребенщикове не писал только ленивый. Радио и телевидение отстало на пару лет, но зато потом с лихвой наверстало упущенное. Интересен тот факт, что в статьях и интервью 1986 года Гребенщиков представал как автор своих ранних песен, хотя к тому времени уже вышли 'Радио Африка', 'День серебра' и 'Дети декабря'. Скорее всего, это не было случайностью: ничего нового, если не считать сильно искаженных буддийских аллюзий, к творчеству Гребенщикова эти альбомы не прибавили, хотя последний из них позволял надеяться на это.

      Вокруг структуры текстов песен Гребенщикова, их коммуникативности было много разговоров. Его тексты сбивали с толку не только слушателей, но и критиков. Филологи же особого интереса к творчеству Гребенщикова не питали - по крайней мере, не публиковали результатов своих наблюдений. Поэтому мы чуть остановимся на этом.

      Большинство песен Гребенщикова имеют философское содержание, но есть и то, что в поэзии называют лирикой (откровенный стеб во внимание не принимается). Основной мотив песен - сегодня неважно, завтра будет еще хуже, а Она лишь поможет забыться, но не спасет. Больше всего у Гребенщикова песен-раздумий, много песен - прямых обращений, есть песни-исповеди, песни-портреты, совсем немного песен-историй. Во многих песнях упоминается собственное творчество, что отражает специфику песенного способа коммуникации (в англоязычной традиции это чуть ли не правило). Стихотворный же ритм для песни практически не важен (его роль выполняет музыкальный), и главным становится язык и то, что 'языком обозначено, но не выражено', по замечанию Леви Стросса.

      Одна из формальных особенностей текстов Гребенщикова - использование местоимений вместо знаменательных слов (не после существительных, которые местоимения заменяют при повторении, а изначально вместо них), что воспринимается естественно при наличии бытового контекста, который у слушателей в принципе не может быть одинаковым даже в конкретной ситуации. (А у зрителей - может. Что, кстати, резко ограничивает фантазию при восприятии клипа, которых у Гребенщикова немного. Возможно, как раз поэтому.)

      Композиционно тексты Гребенщикова - это скорее стихи, а не песни. Например, в них нет припева, а только повтор одной-двух фраз с небольшими вариациями. В большинстве песен автор обращается к слушателю в единственном числе. Это создает атмосферу индивидуальной коммуникации, направленной на конкретного слушателя. Многие песни обращены и ко второму, и к третьему лицу, что делает их (песни) одновременно конкретными и обобщенными, актуальными и обращенными в вечность. На первый взгляд почти все песни Гребенщикоиа - приглашение к размышлению. Однако тут уместно вспомнить высказывание Романа Якобсона: 'Поэзия второго лица продиктована апеллятивной функцией: она либо умоляет, либо поучает в зависимости от того, кто кому подчинен - первое лицо второму или наоборот'.

      Многозначность текстов Гребенщикова, глубинная ассоциативность его образов, многие, из которых, по сути, являются универсальными символами (вода, река, дерево, небо, звезды, золото, ангел и т. п.), заставляют думающего слушателя взглянуть одновременно на восток и русскую поэзию минувшего рубежа веков. Гребенщиков в песне 'Искусственный свет на бумажных цветах' назвал себя 'новым романтиком'. У автора этих строк есть соблазн определить Гребенщикова в контексте нашей культуры как нового символиста. Но что-то настойчиво мешает сделать это. По крайней мере, всерьез. У Юрия Лотмана в статье 'Поэтическое косноязычие Андрея Белого' есть такие строки: 'Язык таинств, эзотерический, непонятный пигмеям, есть одновременно и жреческий, и кружковой - отсюда обилие намеков на интимно-кружковые реалии, требующие для посторонних комментария'. Сказанное в полной мере можно отнести и к большинству текстов Гребенщикова, включая его ответы на вопросы во многих интервью и прозу. Особенно прозу, напоминающую беспомощное обстебывание Толкиена. Теперь мы знаем, по какому таинственному принципу объединилось поколение 'Ассы' вокруг Гребенщикова. И принцип этот прямо противоположен тому, который объединяет почитателей Шевчука. Но это уже отдельная песня.

      К упомянутому нами 1986 году, когда интеллектуальные прорабы открыли народу Гребенщикова, в его творчестве уже закончился важный период. То был период творческих экспериментов талантливого музыканта, на авангардно-джазовые затеи которого охотно отзывались композитор Сергей Курехин и певица Валентина Пономарева. Молниеносная известность не дала Гребенщикову ничего, кроме прибавления в весе и количества перстней на пальцах. 'Аквариум' фактически перестал существовать, а пресса в 1988 году уже называла Гребенщикова отцом русского рока и первой величиной среди рок-музыкантов. Воспетые Гребенщиковым 'поездки в деревню' сменили географию и приобрели респектабельность. Теперь его деревней стала Америка (Северная), точнее, ее студии и дружба с Дэвидом Бэрном из 'Токинг Хэдс'. Пригодился и английский, теперь уже разговорный, на котором выживший могильщик русского рок-н-ролла стал писать новые песни. За Америкой последовала Европа: дружба с Дэвидом Стюартом, участие с 'Юритмикс' в концерте в поддержку Нельсона Манделы на стадионе Уэмбли и прочие мероприятия помельче. Отечественные почитатели Гребенщикова погрустнели, но на его концерты все еще приходили целыми стадионами. Новое поколение, избравшее здоровый напиток и приученное оценивать людей не по прошлым заслугам, а по текущим, заметного интереса к музыканту не испытывало. Похоже, это было начало комфортабельпого конца. Как у его маститых московских друзей. И тут появился 'Навигатор' - невероятное стало очевидным.

      Далеко не каждому дано изжить в себе юношеские комплексы и достичь зрелости, особенно если речь идет о зрелости творческой. У умного человека период интеллектуальных игр может затянуться на всю жизнь - точно также, как юношеская гиперсексуальность у красавчика с дармовыми деньгами. Нельзя сказать, что в 'Навигаторе' Гребенщиков отказался от своих излюбленных шифровальных приемов, - просто он перешел с одного кода на другой, с придуманных им самим пляшущих человечков на древние руны. А последние, как известно, имеют больше отношения к культуре и возникли отнюдь не ради забавы.

      Пикассо, почитаемый Гребенщиковым, менялся всю жизнь, оставаясь самим собой, словно подтверждая старую идею о Вечном возвращении. Пару лет назад Гребенщиков вышел на новый круг своего творчества на более высоком уровне. Ушла питерская местечковость, исчезли понты неофита, прикоснувшегося к даосским премудростям и христианским истинам. Вернувшееся чувство, прячущееся за иронию и интеллектуально оформленное, производит сильное впечатление. Для русского рока не нужно голоса, виртуозного владения инструментом и изощренной композиции. Зато нужно что-то большее, что безошибочно чувствуют все, кто слушает музыку не только в автомобиле. В конце концов, сочетание интеллектуализма и поэзии вещь в культуре редкая, тем и ценна. А что касается заимствований. то они были и у Шекспира, и у Пушкина.

      Наш последний нобелевский лауреат, недавно почивший в бозе, закрыл своей событийной кончиной русскую поэзию на ключик. БГ, будучи в полном здравии, задвинул на щеколду железную дверь 'муль-т-лок', за которой умер отечественный рок-н-ролл - быстро обрусевший, гемофильный, с незаживающей царапиной от крышечки 'пепси'. Ну да Бог с ним, с русским роком. А что БГ? БГ - его хранитель.

Р.S. Когда-то давно, в те годы, когда наш президент пользовался городской поликлиникой, один умный молодой человек, теперь закончивший Гарвард и стряхнувший с себя наш евразийский морок, сказал мне, начинавшему писать не для себя, а за деньги: 'Главное в жизни человека - это эволюция его взглядов. Творческого человека - тем более. Задача пишущего - показать это'. Я с этим не спорил, но понимал, как непросто это сделать. У меня нет уверенности, что здесь это получилось, но важно, что состоялась сама попытка.

М
Медведь ?22 стр. 45-47